Музыка

piano-keys-1090984__340

 

"Без музыки жизнь была бы ошибкой". Ф. Ницше.

 

flourish-4236406_640

unnamed Беттина фон Арним (Элизабет Брентано).


   Тайна багатель «К Элизе».

   «Женщины творят историю, хотя история запоминает лишь имена мужчин». Генрих Гейне.
 

   В биографии великих личностей всегда находилось место для загадок. Часто эти загадки связаны с прекрасной половиной человечества, образы которых не только оставляли неизгладимый след в их жизни, но и придавали ей, своей загадочностью, особый колорит. Так называемых «роковых женщин» - от библейской Саломеи до Саломе Лу, история человечества насчитывает сотни. Но если имена одних, пьянящих своей таинственностью «чаровниц», вписались навечно в биографию гениев, то личности других столетиями остаются безвестными, будоража воображение человечества. Одна из таких загадочных персон, личность которой на протяжении более двух столетий пытаются разгадать исследователи, скрывается в названии пьесы Людвига ван Бетховена «К Элизе».
   Маленькая пьеса «К Элизе», которую правильнее было бы называть «Для Элизы», была написана ориентировочно в 1810 году, но впервые прозвучала для широкой публики лишь спустя сорок лет после смерти композитора. Партитуру пьесы случайно нашел исследователь творчества Бетховена Людвиг Ноль среди бумаг личного архива ученицы и близкого друга композитора Терезы Мальфатти. На титульном листе пьесы была надпись, сделанная рукой Бетховена «Багатель №25 ля минор», а ниже «Для Элизы, 27 апреля, в память о Л. в. Бтхвн». Правда, вскоре оригинал пьесы бесследно исчез. 
   О всевозможных перипетиях вокруг багатели «К Элизе» подробно изложено в книге российского искусствоведа Ларисы Кириллиной «Бетховен», откуда видно, что по, заслуживающих внимания, версий на место бессмертной «Элизы» из женщин, окружения великого композитора претендуют трое – Тереза Малфатти, ученица и друг Бетховена, Элизабет Рёккель, оперная певица и Элиз Баренсфельд, юная пианистка. 
   Версию в пользу Терезы Малфатти в 1923 году выдвинул исследователь творчества Бетховена Макс Унгер. По его предположению Людвиг Ноль неправильно интерпретировал неразборчивый почерк композитора и, якобы, имя Тереза прочитал как Элиза. Это предположение было основано им на двух фактах: во первых – в 1910 году Бетховен был безответно влюблен в свою ученицу и мог сделать ей прощальное посвящение, а во вторых – по этой же причине пьесу и нашли в ее семейном архиве. Но ошибочное прочтение имени на титульном листе пьесы со стороны довольно грамотного специалиста в своей области Людвига Ноля ставится под сомнение.
   В 2009 году другой исследователь творчества Бетховена Мартин Копиц сделал официальное заявление, что пьеса была посвящена немецкой оперной певице Элизабет Рёкель, с которой композитора связывала долгая дружба. Но его открытие очень скоро было опровергнуто исследователем Михаэлем Лоренцем.
   Версию в пользу третьей претендентки, Элиз Баренсфельд, выдвинула канадская исследовательница творчества Бетховена Рита Стеблин. В год написания пьесы юная пианистка Элиза Баренсфельд проживала в доме, стоявшей напротив дома семьи Терезы Малфатти. Был ли знаком композитор с юной пианисткой до подлинно неизвестно. Опровержение этой версии также делает Михаэль Лоренц.
   Но есть еще одна претендентка которую, на мой взгляд, исследователи не заслужено обходят стороной. Это Беттина фон Арним, урожденная Элизабет Брентано, всемирно известная писательница. Ее персона интересна тем, что она единственная женщин из окружения Бетховена, имя которой побочно фигурирует не только в истории с пьесой «К Элизе», но и в другой, не менее таинственной истории, связанная с письмом к «Бессмертной возлюбленной», написанный композитором в 1812 году, то есть, двумя годами позже предполагаемого года создания пьесы «К Элизе».

   Беттина была дочерью крупного коммерсанта Петера Антонио Брентано. Мать Беттины, Максимилиана фон Ларош в юности была возлюбленной Гете, что, возможно, сыграло роль в том, что в последствии Беттина на некоторое время стала другом семьи великого писателя. В 1811 году Бетинна вышла замуж за Ахима фон Арним, писателя, сына известного в Австрии дворянина, руководителя королевского оперного театра в Берлине Йоахима фон Арним. Ахим фон Арним был одним из основоположников немецкого романтизма в литературе. Скончался в 1831 году. После смерти мужа Беттина фон Арним включилась в общественную и литературную работу и очень скоро стала известной писательницей. Беттина фон Арним была в дружеских отношениях с королем Пруссии Фридрихом Вильгельмом 4, Карлом Марксом, Ференцом Листом, Иоганнесом Брамсом, Робертом Шуманом, Фридрихом Шлейермахером, Германом фон Пюклером-Мускау, Феликсом Мендельсоном, Йозефом Иоахимом, Адель Шопенгауэр, Марианной фон Виллемер, братьями Гримм, Рахель Фарнхаген.

   Уже к моменту встречи с Бетховеном, в 1810 году, в возрасте 25 лет, не будучи еще известной писательницей, юная Беттина проявляла себя неординарной личностью. Она обладала ясным умом, прекрасно владела словом, пела, сочиняла музыку, играла на пианино, рисовала. При этом еще имела яркую внешность, смелость в поведении и, главное, головокружительное обаяние и притягательную внутреннюю силу, которые сохранились в ней до конца ее жизни. Поэтому не мудрено, что целая «плеяда» великих личностей считала за честь иметь с ней близкие отношения. Думается, в этом плане не был исключением и Бетховен. При первой же встрече она произвела на композитора огромное впечатление. Имея в виду большую влюбчивость композитора, нельзя отрицать тот факт, что композитор был внутренне пленен ее невольным очарованием, хотя внешне от безрассудных поступков его удержал холодный рассудок – девушка была моложе его на целых 15 лет и тем более не давала повода на влюбленность в гения. Почему невольным очарованием? Сейчас уже установлено что Беттина по складу характера относилась к истероидному типу, для которых характерны такие поступки как демонстративность, эгоцентричность, артистизм. Вот что пишет по этому поводу психиатор, кандидат медицинских наук Адлександр Шувалов в своей книге «Женская гениальность. История болезни» о Бенитте фон Арним: «…главное для истерической личности – привлечь к себе внимание. Так, в отношении Беттины фон Арним князь Герман фон Пюклер-Мускау не без обиды пишет: «Она явилась сюда сама и на глазах всей публики афишировала мнимую любовную связь, да притом это сопровождалось такими дикими выходками, что она сделала меня мишенью для насмешек всего собравшегося у меня общества». Далее Шувалов пишет: «…можно предположить, что Беттина фон Арним страдала псевдологией, характерной для истерической личности…». По этой причине, считает Шувалов «…будучи почитательницей Гете, Бенитта фон Арним опубликовала после его смерти свою «Переписку Гете с ребенком», проникнутых восторженной экзальтацией...» и еще, «…писательница начинает «взрослеть» лишь в 60 лет. В этом возрасте ее инфантильно-романтические интересы сменяются общественно-социальными». Такая характеристика личности Беттины фон Арним выглядит более чем правдоподобно.       Истероидность была для Беттины тем «крестом», которого ей было суждено бессознательно нести на себе до конца своей жизни, с той только разницей, что на том «кресте», вопреки ее воли, «распинали» не ее саму, а, время от времени, кого-нибудь из ее многочисленных поклонников. В то же время данная ей самой природой эта черта характера явилась той громадной внутренней силой, которая вместе с ее другими до стоинствами создала ее как великую личность. 
   Конечно же все, что сказано выше является всего лишь очередным безобидным домыслом, не подкрепленный серьезными фактами, на основе которых можно было бы однозначно сказать, что именно имя Бетинны фон Арним, она же Элизабет Брентано, начертано на титульном листе бессмертного произведения. И, возможно, погружаясь в божественную музыку великого композитора, отдаваясь во власть ее магии, мы еще долго будем строить свои догадки по поводу одной из прекрасных тайн биографии гения, но хочется верить, что когда-нибудь человечество сумеет разгадать личность его таинственной музы, имя которой он вывел на обложке теперь уже, увы, безвестно канувшего в Лету оригинала пьесы и сумеет понять, какая глубина чувств и личная драма скрывались за коротеньким и нежным именем «Элиза».

   P.S.
   В заключении следует сказать несколько слов в защиту Бетинны фон Арним по поводу высказывания князя Германа фон Пюклер-Мускау в ее адрес. Не был ли сам князь, не отличавшийся разборчивостью по отношению к прекрасному полу, околдован чарами Бетинны? Ведь был период более близкого знакомства князя с личностью Беттины, когда он мог от чувств к этой удивительной женщине «потерять голову», чего она не могла не заметить - некоторое время они вместе работали под одной крышей в великолепном замке Мускау над произведением Беттины «Переписка Гете с ребенком» перед ее изданием. (1). Недвусмысленное отношение князя к персоне Беттины мог вполне спровоцировать ее «выходку». Если это так, то публичное воспоминание князя выглядит не достойным его титула. Тут стоит упомянуть еще об одной личности, не устоявшего перед пленительной душевной и телесной красотой нашей «чаровницы». «… в Берлине (Карл) Маркс, (не смотря на свой исключительный прагматизм), увлекся поэтессой Беттиной фон Арним…»(2), которая была старше его на 33 года. Да и великий Гете, олицетворявший еще при жизни собой самого Господа Бога, едва бы устоял перед чарами Беттины, не будь она дочерью ее прежней возлюбленной. Ведь даже сам Бетховен, при всем своем величии, так и не сумел расположить к семе Гете, не говоря о том, чтобы стать другом его семьи, тогда как это легко и просто сделала Бетинна фон Арним. 

Источники: 
1. Ru.knowledgr.com. «Беттина фон Арним».
2. Викория Шохина. «Жизнь в займы».

Двесов Б. 2020 год.


   

flourish-4236406_640                                                                                                                               

По следам «Элизы».

     Предисловие.

     В этом году моя пятилетняя внучка пошла в музыкальную школу и одними из первых мелодии, которые она научилась выводить своими пальчиками на фортепиано, были первые двенадцать нот бетховенской «К Элизе». С этой пьесой я был и раньше знаком, но никогда прежде не приходило в голову интересоваться ее историей. Я не мог даже предположить какие страсти кипят вокруг этой маленькой «безделушки», которую мы часто на досуге мурлычем себе под нос. Людвиг Ноль, Макс Унгер, Клаус Мартин Копиц, Рита Стеблин, Михаэль Лоренц - вот небольшой перечень исследователей творчества Людвига ван Бетховена, работы которых так или иначе связаны с пьесой «К Элизе». Не смотря на огромное количество письменных источников и засвидетельствованных воспоминаний современников Бетховена, в его биографии оказалось много белых пятен, по поводу которых не утихают споры, догадки, домыслы и по сей день - был ли Бетховен очень влюбчив, чьи женские портреты нашли после смерти музыканта в его потайном ящике, так ли уж без ответными были его чувства, кому адресовано письмо «к бессмертной возлюбленной», был ли он действительно нелюдим, действительно ли смотрел с высока как на простой люд, так и на «царствующие особы», был ли он искренно набожным и, наконец, кому из женщин посвящена багатель «К Элизе» - Терезе Мальфатти, Элизабет Реккель, Джульетте Гвинчарди, Терезе фон Брунсвик, Бетинне Брентано и как пьеса-багатель оказалась у Терезы Мальфетти? К этим бесконечным домыслам я добавил бы от себя еще одну (да простит меня великий композитор). Вспомнив открытие Зигмунда Фрейда, я подумал, не явилось ли причиной глухоты композитора психосоматические расстройства. Ведь есть обоснованные сведения, где указываются как Бетховен с откровенным презрением отзывался о «всесветном сброде», считая, что их «гвалт» мешает ему вести диалог с самим Господом Богом.
Еще одно предположение - по мнению некоторых исследователей, в депрессия и смерти Бетховена виновно рождение в Европе новой оперной звезды - Россини. Об этом, в частности, говорится в документальном фильме «Жизнь Бетховена» режиссера Н. Поленкова, снятого по сценарию Б. Добродева. Россини на тот момент действительно был на пике своей популярности. О молодом композиторе восторженно писал и Пушкин: -
Но уж темнеет вечер синий,
Пора нам в оперу скорей:
Там упоительный Россини, 
Европы баловень – Орфей. 
И, наконец, одна очень интересная и загадочная деталь, придающая вышеупомянутой гипотезе романтический привкус: копаясь в материалах о великом композиторе, я нашел довольно интересное совпадение - по иронии судьбы в тот день и час, то есть в 6 часов вечера, 26 марта 1827 года, когда в Вене в одиночестве скончался Бетховен, в Париже, в Итальянском театре, под всеобщее ликование началась премьера оперы Россини «Моисей в Египте». Это неожиданное открытие вдохновило меня, если можно так выразиться, на создание нижеследующего рассказа, в котором я попытался связать случайное совпадение двух событий с тайной пьесы-багатель Бетховена «К Элизе».
Конечно же, представляемый на суд читателей рассказ всего на всего плод моей фантазии, хотя в нем упомянуты реальные лица и реальные события, взятые из биографических данных композитора. И, как бы неправдоподобным и наивным не выглядел мой рассказ, все же он менее безобиден чем «романтические воспоминания» Беттины Брентано, личность которой я гипотетически связал с багателью «К Элизе», или псевдонаучное открытие Клауса Мартина Копиц, опровергнутого музыковедом Михаэль Лоренцем. 
Я уверен, что история таинственной «Элизы», как загадочная улыбка Джоконды или образ легендарной Беатриче, будет вечно трогать наши сердца и вечно будоражить наше воображение, давая еще и еще повод для рождения красивой фантазии. Без них, без этих маленьких и больших тайн нашего бытия и наших бесконечных фантазий, жизнь была бы куда беднее. 

***     ***     ***

Часть 1.


     На Париж опустилась теплая, пропитанная запахом розмарина, вечерняя мгла. На улицах зажигались фонари. Дневной шум немного приутих, но в городе оживленное движение еще продолжалось.
     К освещенной газовыми фонарями театральной площади « Зала Фавара» то и дело подъезжали кареты. Едва высадив своих господ, лакеи отгоняли транспорт на соседние улицы. Сегодня в Итальянском театре должна была состояться первая постановка оперы Россини «Моисей в Париже». До начала спектакля было еще достаточно времени, поэтому многие, в основном мужчины, предпочли оставаться на свежем воздухе. То там, то тут, собравшись небольшими группами, они вели оживленную беседу. В последние годы Россини сделал головокружительное восхождение на вершину оперного Олимпа, на время затмив собой таких оперных гениев, как Моцарт и Глюк. Ему рукоплескала публика Италии, Англии, Австрии, России. В светском обществе стало модно вести о нем беседы. «И вот теперь Париж у ног Россини», - стихами озаглавил свою заметку один из парижских журналистов.
     На театральную площадь въехала легкая карета, запряженная парой лошадей. Соскочив с запяток, лакей ловко откинул подножку и открыл дверцу кареты. Из кареты вышла знатная дама, а за ней ее служанка. Оглянувшись по сторонам, дама подала знак лакею отогнать карету. В это время из соседней группы беседующих людей отделился молодой человек и направился к женщинам.
     -Простите, если не ошибаюсь, фрау фон Дросдик? - произнес мужчина, в знак приветствия слегка поклонившись и приподняв свою шляпу. - Я, Лоренц фон Бройнинг. Только вчера прибыл из Вены. Мне велено Вам передать это письмо. Оно адресовано Вам от господина Бетховена. 
     Мужчина протянул женщине увесистый серый конверт.
     -От Людвига? - удивленно произнесла женщина, беря в руки конверт. На конверте аккуратным каллиграфическим почерком было указано ее девичья имя – Терезе Мальфатти. Правда, почерк был ей не знаком.
     -Но, это не его почерк, - произнесла она и вопросительно посмотрела на мужчину.
     -Возможно. Скорее всего Ваше имя было написано кем-то из друзей Людвига, дежуривших у его постели. Вам должно быть известно, что маэстро уже год как тяжело болен?
     Женщина слегка кивнула головой и передала конверт своей служанке. Затем откинув с лица вуаль, слегка улыбнулась: - Благодарю. Надеюсь Вы приехали в такую даль не только за тем чтобы передать мне письмо?
     -И да, и нет, - улыбнулся в ответ мужчина, снова слегка поклонившись. - Россини! Сегодня весь свет Европы в Париже.
     -Вы правы. В эти дни над Парижем витает дух Искусства.
     -И дух Свободы. «Allons enfants de la Patrie, Le jour de gloire est arrive ! - на ломанном французском языке негромко пропел мужчина.
     -Да, это тоже верно, - ответила женщина и добавила. - Я еще на некоторое время буду вынуждена задержаться в Париже, так что, если окажетесь в Вене раньше меня, то, сделайте любезность, передайте Людвигу, что я навещу его в первый же день приезда.
     -Непременно, фрау. И если у Вас нет больше ко мне вопросов, то позвольте мне откланяться – нас всех ждет великолепный Россини.
     -Да, да. Я больше не смею Вас задерживать.
 Мужчина сделал легкий поклон и направился в сторону входа в театр.
     Россини был действительно великолепен. Ликующая, в ожидании чуда, публика еще до начала спектакля громом оваций вызвала композитора на сцену. От приветственных криков сотрясались стены театра, к ногам Россини один за другим летели букеты цветов. Женщины, не стесняясь своих супругов и кавалеров, посылали ему воздушные поцелуи. Шум умолк только тогда, когда Россини опустился в оркестровую яму и встал за дирижерский пульт. Начали постепенно гаснуть газовые лампы и зал погрузился в полумрак. Под легкий взмах дирижерской палочки прозвучали первые звуки увертюры.
     Баронесса фон Дросдик, в девичестве Тереза Мальфатти, в юности была другом и учеником Людвига ван Бетховена. Их дружба в какой-то момент даже перешла в юношескую влюбленность. Но для родителей Терезы бедный музыкант не подходил для родства. Скоро Тереза вышла замуж за барона Дросдик и покинула Вену. Перед расставанием молодые люди договорились оставаться друзьями. После замужества Тереза еще некоторое время обменивалась с Бетховеном письмами. Но постепенно все ушло в прошлое и забылось. 
Сидя полутемной ложе театра, баронесса взяла конверт у своей служанки и распечатала ее. В конверте лежали несколько листков с нотными записями и коротенькое письмо. Женщина узнала почерк Бетховена.

«Милая Тереза, - писал он, - боюсь, acta est fabula. Я никогда не забывал счастливых часов, проведенных вблизи Вас. Время разлуки с годами только усиливали мои воспоминания, хотя так долго я не давал Вам о себе знать. Вы мне так же милы, как и в прежние годы. Вместе с тем наступил момент, когда мне сделалось необходимо напомнить Вам о себе и попросить об одном единственном одолжении. Жизнь моя приходит к своему завершению - гении тоже смертны, а, посему, передаю Вам на хранение единственную дорогую для меня вещь – эту небольшую безделушку. Она прекрасна! Я не осмелился ее передать адресату. Думаю, вы догадаетесь о ком я. Она очень мила, но так легкомысленна. Единственный из всех друзей, которому я мог бы довериться – это Вы. Оставьте ее у себя. Я боюсь ее потерять. Прощайте, возможно уже навсегда. Любящий Вас Л. Б.».
     -О ком это он? – подумала женщина, откладывая письмо и разворачивая нотные листы. Это была небольшая пьеса, написанная довольно неопрятным почерком, свойственный Бетховену. Женщина вложила бумаги снова в конверт. Спектакль продолжался, но баронесса наблюдала за сценой рассеяно – картины из далеких юношеских дней стали всплывать в памяти и всколыхнули в душе ностальгию по первой любви. Тревожно защемило сердце.
     По возвращении домой, не смотря на поздний час, баронесса Дросдик вытащила содержимое конверта и, сев за рояль, решила проиграть пьесу. Но ее внимание привлекли слова, написанные на титульном листе пьесы. Она подвинула поближе к себе подсвечник и, поднеся лист близко к пламени свечи, прочла «Для Элизы, 27 апреля на память от Л. в. Бтхвн». 
     - О боже, - вырвалось у женщины, – Элизабет Брентано! 
     Как-то давно, в одном из своих последних писем Бетховен восторженно писал, что наконец-то его Бог послал ему ангела в лице этой молодой особы. Тогда она не приняла в серьез слова маэстро, посчитав что он пишет об этом из чувства обиды за отказ ее родителей в их помолвке. Все последующие годы после расставания с Бетховеном Тереза без особого волнения вспоминала свою мимолетную любовь – семейная жизнь, забота о детях отодвинули в глубь сознания события юности. Но теперь новое неожиданное известие об Элизабет Брентано, как о «даме сердца» великого музыканта больно задело ее сердце. Некоторое время она сидела растерянно и отрешенно уставившись на бумаги. 
     -Ай-да, Людвиг! - усмехнувшись, произнесла она наконец, бросая бумаги на стол. - Как можно сходить с ума от такой ветреной кокетки и, к тому же, фантазерки? Поистине, от великого до смешного один шаг. Или гениям свойственно тянуться к пороку? Клеопатра, Магдалина, Помпадур, Жозефина… Сколько их там еще? И надо же, «… она такая легкомысленная…, …боюсь ее потерять…». Спрашивается, потерять пьесу? Не саму ли Элизабет Брентано? 
С этими мыслями женщина разорвала письмо на мелкие кусочки и небрежным жестом бросила на пол. Минуты две она молча смотрела на пламя сечи, затем собрала с пола кусочки бумаги и, сжав в кулачке, поднесла к губам. 
     -Что это было? Неужели ревность? - глубоко вздохнув, подумала боронесса. Затем, вытащив из чернильницы перо, на конверте под своей фамилией вывела дату – 26 марта 1827 года.
     

     Часть 2.

     Заканчивался промозглый мартовский день. В огромной комнате было темно и сыро. Бетховен уже несколько дней был в коме, поэтому фрау Зали, единственная прислуга в доме, не стала зажигать на ночь фонарь, а оставила не зашторенной огромное окно против кровати больного, через которое в комнату проникал свет уличных фонаре. Кровать была поставлена напротив окна по просьбе самого Бетховена – для него, прикованного к постели, это был единственный способ видеть улицу.  С вечера на небе сгустились тучи. Собиралась, не свойственная для ранней весны, гроза. Дальние вспышки молнии сменялись грозными раскатами грома. Очень скоро грозовые тучи закрыли небо над городом. По черепичным крышам забарабанили крупные капли дождя. Вспышки молнии чередовались друг за другом. Частые раскаты грома слились в сплошной гул. Молнии вспыхивали иногда прямо напротив окна. Тогда вся комната погружалась на мгновение в яркий туман.
     Бетховен открыл глаза и никак не мог понять, где он находится. Вероятно, его из состояния комы вывели вспышки молнии. В голове были лишь обрывки памяти. Яркие вспышки молнии больно резали глаза. Бетховен решил закрыть голову одеялом, но руки не подчинялись сознанию - он не чувствовал свое тело. 
Постепенно сознание начало возвращаться. 
     -Неужели пришел конец? - подумал Бетховен, прикрыв плотно веки. 
Прикованный уже год к постели, он все же надеялся на выздоровление, считая, что его болезнь еще одно испытание, посланное его Богом. Он всегда верил, что всем, что имел и чего достиг обязан своему Богу. И даже свою глухоту он посчитал Его волей. Он с легкостью переносил все испытания, посланные Им, но никогда не предполагал, что Он может послать ему самое страшное испытание – умереть в одиночестве. 
     -За что? - все чаще спрашивал он Его, предчувствуя свою скорую смерть. 
И сейчас, пробудившись из забытья и уставившись взглядом на маленькое медное распятие, принесенный и установленный на противоположной стене комнаты кем-то из его друзей, Бетховен снова повторял про себя эти же слова. Капли соленой слезы один за другим скатывались по морщинистой щеке прямо на шепчущие губы. Во рту было сухо и, поэтому, соленая влага жгла глотку, затрудняя дыхание. Правда, Бетховена, замученного продолжительной болезнью, время от времени, посещали и другие мысли. 
     -А, что, если наличие Бога наивная иллюзия? - думал иногда он. - Может быть ничего-то и нет за той «страшной чертой». Только - мрак и пустота. Может быть все наши дела и помыслы, великие и малые достижения есть всего лишь жалкая попытка заглушить страх вечного забвения? 
     Эта мысль впервые возникла в его сознании еще в юношеские годы, когда он слушал лекции на философском факультете Боннского университета. К этой мысли он возвращался и в последующие годы, когда изучал труды Канта и Гегеля.
     Не имея возможности отвернуться от образа, больной плотно прикрыл свои веки. 
Пролежав в таком состоянии некоторое время молча, он вдруг с усилием поднял правую руку сложив пальцы в кулак и некоторое время с грозным выражением на лице пристально смотрел на распятие. Затем уронил руку на кровать и закрыл глаза.
     -Я есть – есть и Ты? Бред. Бред. Как можно было так обманываться всю жизнь. Поистине, от великого до смешного один шаг. Все - бред! Все – обман! -  шептал Бетховен, постепенно проваливаясь куда-то, в полумрак комнаты.
     Вдруг вспыхнула очень яркая молния, но свет ее теперь не исчез, а начал окутывать ярким туманом все пространство комнаты. От света шло приятное тепло. Свет не резал глаза, поэтому Бетховен слегка приподнял веки. В проеме окна он увидел очертание женского лица.  Оно показалось ему очень знакомым. 
     -Где я видел это лицо? – подумал Бетховен, делая усилия вспомнить. 
     Женщина приблизилась к кровати. 
     -Элиза!? - вырвался у Бетховена что-то похожее на хрип. - Это ты!? О! Я узнаю тебя! Милая Элиза! Я знал, я верил, что ты явишься ко мне когда-нибудь. Боже, прости меня за минутную слабость! 
Бетховен попытался приподняться, то тело не подчинилось сознанию, поэтому он продолжал беспомощно шептать: - Милая Элиза! Милая Элиза! Боже, прости, прости.
     Тем временем женщина протянула руку к больному и прикоснулась его лба, а, затем, одними губами начала о чем-то говорить, но Бетховен понял только последние слова: - «Omnia fert aetas. Aeternum vale». 
     -Элиза, Элиза, о чем ты? - Бетховен снова сделал безнадежное усилие подняться. 
     Женщина улыбаясь смотрела на больного. Но вот ее облик начал постепенно растворяться в световом тумане. Вместе с исчезновением ее облика начал таять и сам свет. Вокруг становилось тихо и сумрачно. Затем все разом погрузилось во мрак. На мертвых губах композитора застыло что-то похожее на усмешку. 
     В соседней комнате часы пробили шесть вечера. 
     На календаре был 26 марта 1827 года.

Двесов Б. А., декабрь 2019 года, г. Нур-Султан.
 

flourish-4236406_640
Несколько слов о творчестве Клода Дебюсси.

piano-571968_1920

     «Сохраним любой ценой волшебство, присущее музыке. По своей сущности она способна содержать его в большей степени, чем всякое другое искусство».
К.Дебюсси.

     Совсем недавно прошла дата – день рождение композитора Клода Дебюсси. Дата не юбилейная и поэтому она осталась вне внимания широкой публики, хотя о знаменитостях такого уровня было бы полезно вспоминать чуть чаще, чем о какой-нибудь поп-звезде. 
     Клод Дебюсси является одним из самых великих представителей классической музыки рубежа 19 и 20 веков. Он был не только гениальным композитором, но и прекрасным исполнителем, дирижером, музыкальным критиком. Клод Дебюсси так же считается первым, кто внес, новый для искусства того времени, дух импрессионизма в музыку. «…Когда он берется запечатлеть свое восприятие природы, происходит что-то непостижимое: человек исчезает, точно растворяется или превращается в неуловимую пылинку, и над всем воцаряется, точно сама вечная, изменчиво неизменяемая, чистая и тихая, всепоглощающая природа: все эти бесшумные, скользящие «облака», мягкие переливы и взлеты «играющих волн», шелесты и шорохи «весенних хороводов», ласковые шепоты и томные вздохи «беседующего с морем ветра» – разве это не подлинное дыхание природы? И разве художник, в звуках воссоздающий живую природу, не великий художник, не исключительный поэт?» — так писал о Клоде Дебюсси в начале XX века русский композитор Н.Я. Мясковский. 
     Творческое наследие Клода Дебюсси огромно. Исследовательские работы в области творчества композитора, возможно, будет продолжаться еще очень долго. Ниже приводится одно из важнейших открытий тайн его музыки.
     Суждения том, что музыка Дибюсси насквозь пронизана духом «импрессионизма» начались еще в самом начале творческой деятельности композитора. Осенью 1901 г. после премьеры симфонического триптиха Дебюсси «Ноктюрны»  парижская пресса признавалась: «Невозможно себе представить симфонию более утонченно импрессионистическую. Она вся создана из звуковых пятен…».  О том же пишет исследователь музыки Дебюсси Эмиль Вюйермоз по поводу фортепианной пьесе композитора «Колокола сквозь листву»: «То, что музыкант стремится здесь уловить, — это именно распространение звуковых волн в воздухе, которые, встречаясь и расходясь веером, сталкиваются, сливаются, изменяются в соприкосновении с цветами радуги, излучая поэзию и мечту. Колокола мерцающих соборов Моне должны твердо вести свою партию в этой вибрирующей оркестровке, в которой узор листвы дробит и отбрасывает нежнейшие тени. Именно благодаря тому, что Дебюсси так умело воспользовался целотонной гаммой*, ему удалось провести спектральный анализ звука – казалось бы, лабораторный опыт, который здесь выступает, однако, от начала и до конца как изумительная магия музыки».
     Так же существует небезосновательное мнение о том, что, как в живописи импрессионизма основополагающим является чистый цвет, для Дебюсси в его музыке был исключительно важен чистый звук. К примеру, критикуя оперы Вагнера и иронически называя их «месивом, наложенным почти повсюду одинаково», где невозможно «отличить звука скрипок от звука тромбона», Дебюсси утверждает: «Музыканты уже не умеют дифференцировать звук и давать его в чистом состоянии. .. Я стараюсь пользоваться каждым звучанием в чистом виде…».  Он так же резко протестует против псевдоклассической архитектуры рубежа 19-20 веков и приветствует стиль модерн: «Зачем же так издеваться над бедными камнями, вечно заставляя их кружиться в каком-то хороводе, и почему архитектура, искусство вообще очень красивое, так упрямо держится за эти сухие и определенные линии, тогда как она могла бы, напротив, создавать линии незавершенные. Этим людям, кажется, незнаком свет и связанная с ним теория световых волн, таинственная гармония которых могла бы объединить отдельные части здания; а они как раз, наоборот, роют могилы, где какой бы то ни было свет безжалостно гибнет». А вот еще одно признание композитора в пользу импрессионизма. «Основа ее колорита и эмоционального содержания – звучание пиано, таковы, если хотите, «серые тона» у Веласкеса», -  пишет композитор по поводу своей фортепианной сюиты «В черном и белом».
     Но, тем не менее, были исследователи творчества Дебюсси, которые задавались вопросом:  можно ли считать его музыку «стопроцентным импрессионизмом»?.Одни из тех, кто с сомнением относился к этой проблеме, был Стефан Яроциньский. В одном из своих работ он указывает на то, что Дебюсси, проявляя интерес к живописи Э. Дега, Тулуз-Лотрека, Гойи, оставил без внимания «чистых» импрессионистов, таких как Моне и Сислей. Василий Кандинский в своей книге «О духовном в искусстве» дал более точное и полное объяснение характеру творчества Дебюсси: «Наиболее современные музыканты, такие как Дебюсси, нередко черпают впечатления в природе и претворяют их в духовные образы, имеющие чисто музыкальную форму. По этой причине Дебюсси сравнивали, с художниками-импрессионистами... Но было бы преувеличением утверждать, что достаточно этой параллели, чтобы отдать себе отчет в важности и значительности такого композитора, как Дебюсси. Несмотря на свое отдаленное сходство с импрессионистами, он настолько сильно обращен внутрь себя, что в его произведениях находишь измученную душу нашего времени, трепещущую от чувств и нервных потрясений. Впрочем, Дебюсси даже в своих импрессионистических картинах никогда не придерживался ноты, слышимой ухом, что является характерной чертой программной музыки. Он мерит больше, чем нотами, чтобы вполне использовать внутреннюю ценность своего впечатления». По Кандинскому выходит, что об импрессионизме Дебюсси уместно говорить только в связи с особенностями его композиторской техники, то есть, сравнивая то, как он обращается со звуком, с тем, как художники-импрессионисты обращались с цветом.
В некоторых своих поздних заметках Дебюсси  утверждает  то же самое. В своем письме музыкальному критику П. Лало по поводу неприятия последним симфонического триптиха «Море» Дебюсси пишет: «Оставим же «Море» ненадолго в покое, но я никак не могу понять, почему вы пользуетесь им для того, чтобы внезапно объявить все мои прочие сочинения лишенными логики, основанными только на чувстве и упорных поисках живописности...». Он дает понять, что в своих произведениях не стремится только к внешней изобразительности, характерной для представителей «импрессионизма». Более того, по поводу импрессионистской живописи Дебюсси высказывается еще более определенно: «Художники и скульпторы в состоянии дать нам только весьма произвольное и всегда фрагментарное толкование красоты вселенной. Они схватывают и фиксируют всего лишь один из ее аспектов, одно-единственное мгновение; только музыканты обладают преимуществом уловить всю поэзию ночи и дня, земли и неба, воссоздать их атмосферу и ритмически передать их необъятную пульсацию». Надо полагать, что творчество Дебюсси направлено на «поиски мира ощущений и форм, непрестанно обновляющихся». 
     «Я стремился вернуть музыке свободу, которая свойственна ей, может быть, в большей степени, чем какому-либо другому искусству, поскольку она не ограничена более или менее точным воспроизведением природы, а способна открывать тайные связи между Природой и воображением», признается композитор. Скорее всего это «стремление к свободе» художественного мышления способствовала расширению горизонтов его музыки, и музыки его времени. «Почти метафизическая восприимчивость к чистой звуковой материи, в которой исчезает дуализм идеи и материи, формы и содержания, бессознательно вела его к первоистокам музыки, к ее магическим началам, когда звук, свободный от всякой предвзятости, был для человека орудием сил Природы» (С. Яроциньский), и поэтому творчество Клода Дебюсси невозможно ограничить рамками определенных течений в искусстве, будь то романтизм, модернизм, постмодернизм или пост-постмодернизм. 

Адильхан Акбопе, МГК им. П. И. Чайковского, август, 2019 г.

flourish-4236406_640

 

Звоните нам:
Адрес:
Астана
График работы:
Пн-Пт с 9:00 до 18:00
Сб-Вс с 10:00 до 17:00