Изобразительное искусство

painting-1786236_1920

 

"Творение может пережить творца, 

Творец уйдет, природой побежденный.

Однако образ, им запечатленный

Веками будет согревать сердца"

                                Микеланджело.

flourish-4236406_640

 

   

     31 декабря 2019 года исполняется 150 лет со дня рождения величайшего художника мира - Анри Матисс.

     Причуды случая.    
     

     Удивительная вещь – случай! Какая-нибудь мимолетная встреча, случайный разговор, несколько строк прочитанного текста или даже чей-то взгляд, жест, может иногда круто изменить нашу жизнь, направить ее течение по, совсем, другому руслу или открыть дверь в неведомый нами, доселе, мир. Именно такое случилось в жизни одной замечательной женщины, биография которой по воле Случая была поделена на две половины – полную трагедии и неопределенности, до и яркую, наполненную смыслом, после.
    В короткометражном фильме «Эмилия Мюллер» французского кинорежиссера Ивона Марсиано, героиня фильма рассказывает о некой женщине, которая каждое утро оставляет свежие цветы на могиле художника Анри Матисс. Когда я впервые смотрела этот фильм то подумала, что это, скорее всего, удачная выдумка сценариста или же красивая легенда, которыми обрастают биографии знаменитостей. О творчестве самого художника Анри Матисс к тому моменту я имела весьма смутное представление. Но недавно данный короткометражный фильм снова мелькнул в мониторе компьютера. Я вспомнила сюжет фильма и решила, все же, заглянуть в биографию знаменитого художника в надежде найти какую-нибудь информацию о таинственной женщине. К моему удивлению в жизни Анри Матисс действительно была женщина, образ которой оставил довольно заметный след в его биографии. Скорее всего о ней и рассказывалось в фильме. Ее звали Лидия Делекторская. Биография этой женщины может назваться легендарной
     Лидия Делекторская родилась в 1910 году в городе Томск в семье врача. В тринадцать лет осталась круглой сиротой. Родственники увезли ее из Томска в далекий Харбин. С Харбина Лидия Делекторская эмигрировала во Францию. Во Франции жила случайными заработками, так как по французским законам тех лет эмигранты не имели право иметь постоянную работу. К художнику Матиссу попала случайно – на автобусной остановке города Ницца, куда приехала в поисках работы, прочитала объявление о том, что некий художник ищет себе секретаря. Работа оказалась временной – Матиссу нужен был помощник, чтобы в срок закончить заказ. Когда работа была закончена художник уволил Лидию, и она в очередной раз оказалась на улице. Но судьба все же улыбнулась ей – у знаменитого художника заболела жена и Лидию вновь пригласили на работу, теперь уже в качестве сиделки. Скромная и исполнительная, она очень скоро стала другом семьи и прожила в доме художника более двадцати лет. И, все же, не одни положительные человеческий качества послужили поводом задержки Лидии Делекторской в доме художника на столь долгий срок. В душевном облике Лидии Делекторской Матисс нашел нечто непомерно возвышенное. Ее богатый внутренний мир вдохновлял художника на создание им почти всех его шедевров последних лет жизни. Для него это было время ослепительного взрыва творческой энергии. Художественные образы, сюжеты, темы возникали внезапно и тут же запечатлевались навечно на холсте или бумаге. Лидия Делекторская стала музой, смыслом жизни художника и продолжала оставаться частью гения Матисса даже после его смерти. «Мадам Лидия, кто Вас не полюбит? Только тот, кто не имеет счастья Вас знать такую белокурою и скромную», - с нежностью писал ей художник в одном из своих писем
     Писатель Даниил Гранин так отзывается о музе Гения: - «Все в ее облике привлекало ясностью. Почему-то не могу назвать ее красавицей, но Матисс рисовал ее с восхищением».
     После смерти Анри Матисс Лидия Делекторская написала две книги о творчестве художника, одна из которых была удостоена Премии Академии Франции. Принимала активное участие в создании музея художника в его родном городе. Подарила Эрмитажу и Музею изобразительных искусств имени Пушкина все картины, унаследованные ей великим мастером.
    О самой Лидии Делекторской написаны книги и сняты документальные фильмы. В Эрмитаже и Музее изобразительных искусств имени Пушкина в ее честь были проведены художественные выставки. 
     Лидия Делекторская скончалась в 1998 году, в Париже, пережив Анри Матисс на сорок четыре года. Ее прах был перенесен в Россию. На ее могильном камне высечены такие слова: «Матисс сохранил ее образ для вечности».
    Вот так, Его Величество Случай через коротенькое объявление на клочке бумаги круто изменил жизнь двух людей, родившихся в разное время на разных концах света, а человечеству подарил бесценные сокровища искусства. 
    Но это еще не все. В 1911 году по приглашению русского коллекционера Сергея Щукина, Анри Матисс был две недели в Москве. Среди прочих достопримечательностей города, художник посетил Московское синодальное певческое училище и слушал в концертном зале учебного заведения старинные русские напевы. Московское синодальное училище в 1918 году было переформировано в Московскую народную хоровую академию, а в 1923 году Академия была объединена с Московской государственной консерваторией. В концертном зале бывшего училища, который теперь носит имя композитора Рахманинова, и, где более ста лет назад великий художник слушал голоса русских певчих, уже шестой год проходят мои занятия по музыке. Опять случай или мир так тесен?
P.S.
     31 декабря этого года исполняется 150 лет со дня рождения Анри Матисс, а летом следующего, 2020, года – 110 лет Лидии Делекторской. По мой просьбе, моя сестра написала картину, которую мы посвятили двум великим личностям – Анри Матисс и Лидии Делекторской, огромный и прекрасный мир которых я открыла для  себя по воле Случая.
  
Адилхан Акбопе, Москва, МГК им. П.И. Чайковского, январь, 2019 г

flourish-4236406_640

797120.475xp "Анна Ахматова". Работа А. Модильяни. 1911г. Париж.  

     

К 135-ти летию Амедео Модильяни.

     12 июля исполняется 135 лет со дня рождения великого французского художника двадцатого столетия Амедео Модильяни. Он скончался в возрасте 35 лет в страшной нищете. Мир признал Модильяни великим художником только после его смерти. Сейчас его картины на аукционах оцениваются в миллионы. Правда, был у художника короткий, но прекрасный, наполненный до краев счастьем, период – роман с поэтессой Анной Ахматовой, где две великие личности смогли воспылать страстью друг к другу. Анна Ахматова спустя почти полвека описала свои воспоминания о встрече с итальянским художником и их непродолжительном, но очень ярком романе, ставшим источником вдохновения для многих их работ, в своем произведении «Амедео Модильяни». Текст приводится полностью. 

 

     Анна Ахматова.

     «Амедео Модильяни».

     Я очень верю тем, кто описывает его не таким, каким я его знала, и вот почему. Во-первых, я могла знать только какую-то одну сторону его сущности (сияющую) — ведь я просто была чужая, вероятно, в свою очередь, не очень понятная двадцатилетняя женщина, иностранка; во-вторых, я сама заметила в нем большую перемену, когда мы встретились в 1911 году. Он весь как-то потемнел и осунулся.

В 10-м году я видела его чрезвычайно редко, всего несколько раз. Тем не менее он всю зиму писал мне1. Что он сочинял стихи, он мне не сказал.

Как я теперь понимаю, его больше всего поразило во мне свойство угадывать мысли, видеть чужие сны и прочие мелочи, к которым знающие меня давно привыкли. Он все повторял: "Передача мыслей..." Часто говорил: "Это можете только вы".

Вероятно, мы оба не понимали одну существенную вещь: все, что происходило, было для нас обоих предысторией нашей жизни: его — очень короткой, моей — очень длинной. Дыхание искусства еще не обуглило, не преобразило эти два существования, это должен был быть светлый, легкий предрассветный час. Но будущее, которое, как известно, бросает свою тень задолго перед тем, как войти, стучало в окно, пряталось за фонарями, пересекало сны и пугало страшным бодлеровским Парижем, который притаился где-то рядом. И все божественное в Модильяни только искрилось сквозь какой-то мрак. Он был совсем не похож ни на кого на свете. Голос его как-то навсегда остался в памяти. Я знала его нищим, и было непонятно, чем он живет. Как художник он не имел и тени признания.

Жил он тогда (в 1911 году) в тупикe Фальгьера. Беден был так, что в Люксембургском саду мы сидели всегда на скамейке, а не на платных стульях, как было принято. Он вообще не жаловался ни на совершенно явную нужду, ни на столь же явное непризнание. Только один раз в 1911 году он сказал, что прошлой зимой ему было так плохо, что он даже не мог думать о самом ему дорогом.

Он казался мне окруженным плотным кольцом одиночества. Не помню, чтобы он с кем-нибудь раскланивался в Люксембургском саду или в Латинском квартале, где все более или менее знали друг друга. Я не слышала от него ни одного имени знакомого, друга или художника, и я не слышала от него ни одной шутки. Я ни разу не видела его пьяным, и от него не пахло вином. Очевидно, он стал пить позже, но гашиш уже как-то фигурировал в его рассказах. Очевидной подруги жизни у него тогда не было. Он никогда не рассказывал новелл о предыдущей влюбленности (что, увы, делают все). Со мной он не говорил ни о чем земном. Он был учтив, но это было не следствием домашнего воспитания, а высоты его духа.

В это время он занимался скульптурой, работал во дворике возле своей мастерской, в пустынном тупике был слышен звук его молоточка. Стены его мастерской были увешаны портретами невероятной длины (как мне теперь кажется — от пола до потолка). Воспроизведения их я не видела — уцелели ли они? Скульптуру свою он называл вещью — она была выставлена, кажется, у "Независимых" в 1911 году. Он попросил меня пойти посмотреть на нее, но не подошел ко мне на выставке, потому что я была не одна, а с друзьями. Во время моих больших пропаж исчезла и подаренная им мне фотография с этой вещи.

В это время Модильяни бредил Египтом. Он водил меня в Лувр смотреть египетский отдел, уверял, что все остальное (tout le reste) недостойно внимания. Рисовал мою голову в убранстве египетских цариц и танцовщиц и казался совершенно захвачен великим искусством Египта. Очевидно, Египет был его последним увлечением. Уже очень скоро он становится столь самобытным, что ничего не хочется вспоминать, глядя на его холсты. Теперь этот период Модильяни называют негритянским периодом.

Он говорил: "Драгоценности должны быть дикарскими"(по поводу моих африканских бус) и рисовал меня в них. Водил меня смотреть cтарый Париж за Пантеоном ночью при луне. Хорошо знал город, но все-таки мы один раз заблудились. Он сказал: "Я забыл, что посередине находится остров". Это он показал мне настоящий Париж.

По поводу Венеры Милосской говорил, что прекрасно сложенные женщины, которых стоит лепить и писать, всегда кажутся неуклюжими в платьях.

В дождик (в Париже часто дожди) Модильяни ходил с огромным очень старым черным зонтом. Мы иногда сидели под этим зонтом на скамейке в Люксембургском саду, шел теплый летний дождь, около дремал cтарый дворец в итальянском вкусе, а мы в два голоса читали Верлена, которого хорошо помнили наизусть, и радовались, что помним одни и те же вещи.

Я читала в какой-то американской монографии, что, вероятно, большое влияние на Модильяни оказала Беатриса X., та самая, которая называет его жемчужина и поросенок. Могу и считаю необходимым засвидетельствовать, что ровно таким же просвещенным Модильяни был уже задолго до знакомства с Беатрисой X., т. е. в 10-м году. И едва ли дама, которая называет великого художника поросенком, может кого-нибудь просветить.

Люди старше нас показывали, по какой аллее Люксембургского сада Верлен, с оравой почитателей, из "своего кафе", где он ежедневно витийствовал, шел в "свой ресторан" обедать. Но в 1911 году по этой аллее шел не Верлен, а высокий господин в безукоризненном сюртуке, в цилиндре, с ленточкой Почетного легиона, — а соседи шептались: "Анри де Ренье!"

Для нас обоих это имя никак не звучало. Об Анатоле Франсе Модильяни (как, впрочем, и другие просвещенные парижане) не хотел и слышать. Радовался, что и я его тоже не любила. А Верлен в Люксембургском саду существовал только в виде памятника, который был открыт в том же году. Да, про Гюго Модильяни просто сказал: "А Гюго выскопарен?".

Как-то раз мы, вероятно, плохо сговорились, и я зайдя за Модильяни, не застала его и решила подождать его несколько минут. У меня в руках была охапка красных роз. Окно над запертыми воротами мастерской было открыто. Я, от нечего делать, стала бросать в мастерскую цветы. Не дождавшись Модильяни, я ушла.

Когда мы встретились, он выразил недоумение, как я могла попасть в запертую комнату, когда ключ был у него. Я объяснила, как было дело. "Не может быть, — они так красиво лежали..."

Модильяни любил ночами бродить по Парижу, и часто, заслышав его шаги в сонной тишине улицы, я подходила к окну и сквозь жалюзи следила за его тенью, медлившей под моими окнами.

То, чем был тогда Париж, уже в начале двадцатых годов называлось старый Париж или довоенный Париж. Еще во множестве процветали фиакры. У кучеров были свои кабачки, которые назывались "Встреча кучеров", и еще живы были мои молодые современники, вскоре погибшие на Марне и под Верденом. Все левые художники, кроме Модильяни, были признаны. Пикассо был столь же знаменит, как сегодня, но тогда говорили "Пикассо и Брак". Ида Рубинштейн играла Шехерезаду, становились изящной традицией Дягилевский русский балет (Стравинский, Нижинский, Павлова, Карсавина, Бакст).

Мы знаем теперь, что судьба Стравинского тоже не осталась прикованной к десятым годам, что творчество его стало высшим музыкальным выражением духа XX века. Тогда мы этого еще не знали. 20 июня 1910 года была поставлена "Жар-птица". 13 июня 1911 года Фокин поставил у Дягилева "Петрушку".

Прокладка новых бульваров по живому телу Парижа (которую описал Золя) была еще не совсем закончена (бульвар Raspail). Вернер, друг Эдиссона, показал мне в кабачоке Пантеон два стола и сказал: "А это ваши социал-демократы — тут большевики, а там -меньшевики". Женщины с переменным успехом пытались носить то штаны (jupes-culottes), то почти пеленали ноги (jupes-entravues). Стихи были в полном запустении, и их покупали только из-за виньеток более или менее известных художников. Я уже тогда понимала, что парижская живопись съела французскую поэзию.

Рене Гиль проповедовал "научную поэзию", и его так называемые ученики с превеликой неохотой посещали мэтра.

Католическая церковь канонизировала Жанну д'Арк.

    Et Jehanne, la bonne Lorraine,
    Qu'Anglois brulиrent a Rouen…

Я вспомнила эти строки бессмертной баллады, глядя на статуэтки новой святой. Они были весьма сомнительного вкуса, и их начали продавать в лавочках церковной утвари.

Модильяни очень жалел, что не может понимать мои стихи, и подозревал, что в них таятся какие-то чудеса, а это были только первые робкие попытки (например, в "Аполлоне" 1911 г.). Над "аполлоновской" живописью ("Мир искусства") Модильяни откровенно смеялся.

Mеня поразило, как Модильяни нашел красивым одного заведомо некрасивого человека и очень настаивал на этом. Я уже тогда подумала: он, наверно, видит все не так, как мы.

Во всяком случае, то, что в Париже называют модой, украшая это слово роскошными эпитетами, Модильяни не замечал вовсе.

Рисовал он меня не с натуры, а у себя дома, — эти рисунки дарил мне. Их было шестнадцать. Он просил, чтобы я их окантовала и повесила в моей комнате. Они погибли в царскосельском доме в первые годы Революции. Уцелел тот, в котором меньше, чем в остальных, предчувствуются его будущие "ню"...

Больше всего мы говорили с ним о стихах. Мы оба знали очень много французских стихов: Верлена, Лафорга, Малларме, Бодлера.

Данте он мне никогда не читал. Быть может, потому, что я тогда еще не знала итальянского языка.

Как-то раз сказал: "Я забыл Вам сказать, что я — еврей". Что он родом из-под Ливорно — сказал сразу, и что ему двадцать четыре года, а было ему — двадцать шесть.

Говорил, что его интересовали авиаторы (по-теперешнему — летчики), но когда он с кем-то из них познакомился, то разочаровался: они оказались просто спортсменами (чего он ждал?).

В это время ранние, легкие и, как всякому известно, похожие на этажерки, аэропланы кружились над моей ржавой и кривоватой современницей (1889) — Эйфелевой башней.

Она казалась мне похожей на гигантский подсвечник, забытый великаном среди столицы карликов. Но это уже нечто гулливеровское.

Марк Шагал уже привез в Париж свой волшебный Витебск, а по парижским бульварам разгуливало в качестве неизвестного молодого человека еще не взошедшее светило — Чарли Чаплин. "Великий Немой" (как тогда называли кино) еще красноречиво безмолвствовал.

"А далеко на севере"... в России умерли Лев Толстой, Врубель, Вера Комиссаржевская, символисты объявили себя в состоянии кризиса, и Александр Блок пророчествовал:

    если б знали, дети, вы
    Холод и мрак грядущих дней...

Три кита, на которых ныне покоится XX в. — Пруст, Джойс и Кафка, — еще не существовали, как мифы, хотя и были живы, как люди.

В следующие годы, когда я, уверенная, что такой человек должен просиять, спрашивала о Модильяни у приезжающих из Парижа, ответ был всегда одним и тем же: не знаем, не слыхали.

Только раз Н. С. Гумилев, когда мы в последний раз вместе ехали к сыну в Бежецк (в мае 1918 г.) и я упомянула имя Модильяни, назвал его "пьяным чудовищем" или чем-то в этом роде и сказал, что в Париже у них было столкновение из-за того, что Гумилев в какой-то компании говорил по-русски, а Модильяни протестовал. А жить им обоим оставалось примерно по три года...

К путешественникам Модильяни относился пренебрежительно. Он считал, что путешествие — это подмена истинного действия. "Песни Мальдорора" постоянно носил в кармане; тогда эта книга была библиографической редкостью. Рассказывал, как пошел в русскую церковь к пасхальной заутрене, чтобы видеть крестный ход, так как любил пышные церемонии. И как некий "вероятно, очень важный господин" (надо думать — из посольства) похристосовался с ним. Модильяни, кажется, толком не разобрал, что это значит...

Мне долго казалось, что я никогда больше о нем ничего не услышу... А я услышала о нем очень много...

В начале нэпа, когда я была членом правления тогдашнего Союза писателей, мы обычно заседали в кабинете Александра Николаевича Тихонова (Ленинград, Моховая, 36, издательство "Всемирная литература"). Тогда снова наладились почтовые сношения с заграницей, и Тихонов получал много иностранных книг и журналов. Кто-то (во время заседания) передал мне номер французского художественного журнала. Я открыла — фотография Модильяни... Крестик... Большая статья типа некролога; из нее я узнала, что он — великий художник XX века (помнится, там его сравнивали с Боттичелли), что о нем уже есть монографии по-английски и по-итальянски. Потом, в тридцатых годах, мне много рассказывал о нем Эренбург, который посвятил ему стихи в книге "Стихи о канунах" и знал его в Париже позже, чем я. Читала я о Модильяни и у Карко, в книге "От Монмартра до Латинского квартала", и в бульварном романе, где автор соединил его с Утрилло. С уверенностью могу сказать, что этот гибрид на Модильяни десятого — одиннадцатого годов совершенно не похож, а то, что сделал автор, относится к разряду запрещенных приемов.

Но и совсем недавно Модильяни стал героем достаточно пошлого французского фильма "Монпарнас, 19". Это очень горько!

Болшево, 1958-Москва, 1964.

Есенова А., июль, 2019 г.

 

flourish-4236406_640

И. Босх.

2 "Корабль дураков", И. Босх.

     Приблизительно 570 лет назад родился самый загадочный живописец в истории человечества Иерохим Босх.
«Кто бы был в состоянии рассказать о всех тех бродивших в голове Иерохима Босха удивительных и странных мыслях, которые он передавал с помощью кисти, и о тех привидениях и адских чудовищах, которые часто более пугали, чем услаждали смотревшего!», - так писал о Босхе его современник Карел ван Мандер.
Заметка из интернет-журнала "Нур кисса", ссылка на журнал в соц. сетях - Искусство. Нур кисса. г. Астана.http://nurkissa.kz/izobrazitelnoye-iskusstvo

 

flourish-4236406_640

 

 

2019-04-25 10.23.07

Бумага, гуашь, Двесова Улбосын

 

2019-04-25 10.26.55

Бумага, пастель, Двесова Улбосын.

                                                                                                                      

 

2019-04-13 23.32.46 2019-04-13 23.33.59 

Бумага, акварель. Двесов Б. Астана, 2019 г.

 

2019-04-13 18.53.20

Бумага, акварель,. Двесов Б. Астана. 2019 г.

 

 2019-04-13 17.20.46
                                                Холст, масло, Есенова Асем, Астана, 2019 г.

 

                                                     

582b23f27cad215868846b4f

 

 

   

 

 

 

   

   

Звоните нам:
Адрес:
Астана
График работы:
Пн-Пт с 9:00 до 18:00
Сб-Вс с 10:00 до 17:00